28 ноября в нашей стране отмечается День памяти жертв голодоморов. В названии этой даты слово «голодомор» употреблено во множественном числе, поскольку данное обозначение применяется не только для самого известного и признанного на международном уровне массового вымирания украинцев в 1932-1933 годах, но также для голода 1921-1923 и 1946-1947 годов.

Если первые два голодомора жителей нашего региона не коснулись (Бессарабия тогда находилась в составе Румынии), то третий в южных областях Украинской ССР почувствовали сполна. О масштабах творившегося ужаса свидетельствует тот факт, что только за первое полугодие 1947 года официально зарегистрировано 130 случаев людоедства. А сколько их было на самом деле, сказать не может никто, но наверняка в разы больше.

Бывшему учителю Котловинской средней школы, ветерану педагогического труда М.П. Хаджиогло тогда было всего четыре с половиной годика, но она отчетливо помнит многие события той страшной поры.

– Нас в семье было трое детей, два моих старших брата и я, – рассказывает Мария Петровна. – Моего отца и четверых его братьев отправили на трудовой фронт на Урал, в Челябинск, а мама и мы остались. По соседству с нами жила семья Панчиогло – бабушка Зоня и дедушка Вася, они были более-менее зажиточными, помогали нам. Если бы не их поддержка, нам пришлось бы совсем туго, потому что совершенно нечего было кушать.

Мы жили возле речки Безымянки, перед стадионом. В окрестностях росла трава каприца, которую мы собирали, и мама ее варила. Еще мы употребляли в пищу траву ардал, но не весь, а только сердцевину стеблей. Помню, собирали кукурузные кочерыжки, перемалывали, и мама делала из них мамалыгу. Были это просто пустые кочерыжки или кочерыжки с остатками зерна, затрудняюсь сказать. Для массы мама добавляла какие-то отруби. Нам, еле живым от голода детям, вся эта еда казалась невероятно вкусной. Когда вспоминаю те тяжелые времена, говорю своей дочке Лене, что сейчас сварить такую вкусную мамалыгу не получается, потому что у нынешней кукурузной муки совсем другой вкус. Еще мама варила постолы – так называлась обувь из свиной кожи, и мы их жевали. Соседи Панчиогло давали нам квашеную капусту, которую мы с удовольствием ели, и пили ее рассол.

Перед сельским советом находилось старое школьное здание (его сейчас нет) где выдавали какую-то баланду, мы ее называли «порция». У нас дома был солдатский котелок, мама с ним ходила туда каждый день, переходя речку вброд, потому что моста никакого не было. Она выстаивала очередь и приносила на нас троих «порцию». Как я узнала уже потом, норма на ребенка составляла один черпак. Такого скудного питания, конечно, было недостаточно, чтобы чувствовать себя сытыми. Еще помню себя маленькую, вздувшуюся от голода и ползающую по полу – для меня это очень тяжелые воспоминания. У нас был стол какой-то щербленый, возле которого я ползала и лизала его.

В доме была печка-лежанка, и мы с братьями практически постоянно находились на ней, потому что зима 1946-1947 года выдалась очень холодной. Старшему Корнелию было 10 лет, среднему Нику – 7. Я отчетливо запомнила, как умер мой старший брат. Он дошел до крайнего истощения, потому что, когда мама приносила «порции», он свою давал мне, как самой маленькой. Делился и со средним братом, который тоже был очень худющий. Мы даже ходить толком не могли – ползали. Когда мама пошла за очередной порцией этой баланды, Корнелий, лежавший на печке, вдруг начал чертыхаться – у него начались предсмертные судороги. Он перевернулся и упал с лежанки на пол. Я, конечно, тогда не понимала, что происходит, подползла к нему, легла рядом, обняла, а он, родненький, уже был мертв. Когда мама пришла, она нашла меня лежащей в обнимку с мертвым братом. Можете представить себе, какой ужас она испытала. По селу каждый день разъезжали повозки, они назывались «арба», которые собирали покойников. Моя бедная мамочка три дня прятала тело брата, чтобы получать на него «порцию», как на живого, и только потом отдала тело. Его во что-то закутали, погрузили на эту повозку и увезли.

Погибших от голода котловинцев хоронили в общих могилах. Их так и называли – «общины». Всего на нашем сельском кладбище две такие братские могилы. Сколько людей там похоронено, не знаю. Слышала, что более ста человек. В одной из них похоронен и мой брат. На маленькой стеле есть его фамилия и имя: Куртев Корнелий.

Один из папиных братьев как раз жил в доме на углу возле кладбища. Помню, сидим мы с двоюродной сестрой на подоконнике, смотрим на улицу и видим, как подъезжает «арба», груженная людьми. Причем не все из них были мертвыми: это можно было понять по тому, что у кого-то рука дернулась, у кого-то нога. То есть многие были еще в предсмертной агонии.

В один день, это было уже после смерти старшего брата, сидели мы со средним на подоконнике, ждали, когда мама принесет «порцию». Тут неожиданно зашли какие-то люди. Посмотрели на нас и потом направились к сундуку, в котором хранилось мамино приданое: серебряные ложки, вилки и другая утварь. Они всё его содержимое вытащили и унесли с собой. Только потом, став взрослой, я узнала, что эти визитеры, возможно, были людоедами. Меня с братом они не тронули, потому что для еды мы не годились, были очень тощими. Когда мама пришла домой, и мы ей рассказали, что приходили эти незнакомцы, она очень обрадовалась, что нам не причинили вреда. Двух таких же подозрительных людей я видела еще один раз, когда опять смотрела в окно в сторону речки: они шли с тяжелыми мешками за спиной. Мы тогда подумали, что, может, в село доставили хлеб и сейчас всем раздадут к «порциям». Но, как оказалось, в этих мешках были останки людей. По крайней мере, так мне рассказывали потом. Но насколько это правда, не знаю и утверждать не могу. Я даже не знаю, были ли эти люди нашими односельчанами или какими-то пришлыми.

Одним словом, в голод 1946-1947 годов мы пережили такое, что вспоминать тяжело и сегодня, спустя столько лет. Но мы никогда не должны забывать такие драматические страницы нашей истории – в память о наших предках, чьи жизни унесли эти страшные голодоморы.