Били током, душили и обещали убить. Все это в плену рашистов выдержал 25-летний уроженец Белгорода-Днестровского Дмитрий Рашкевич. Военный инженер защищал Азовское море, его полк не успел покинуть Запорожскую область до оккупации. В плену он слышал, как расстреливают других украинских военных, как в соседней камере насилуют пленную женщину, как истязают его друзей. Сейчас освобожденный защитник дома и рассказал журналистам свою историю. Слушать без слез обо всем, что пережил парень, невозможно. Об этом сообщает корреспондент Украинской службы информации.
Далее – прямая речь Дмитрия Рашкевича.
Мы узнали, что в тылу у врага
Я военнослужащий 880 отдельного полка инженерных войск. Я находился на задании вблизи Мариуполя довольно долго. С моей группой мы должны были защищать побережье Азовского моря и в случае нападения, как это произошло 24 февраля, мы должны были сделать инженерные заграждения. То есть заминировать побережье, чтобы не дать врагу десантироваться на сушу.
24 числа в 4 утра я как раз стоял в наряде – раздалась тревога. Началась война. Я просто винтик в большой машине под названием Вооруженные Силы Украины. Я должен выполнять свою задачу, выполнять приказы, и тогда все будет хорошо, тогда мы победим. Так и сделал – мы успешно выполнили свою задачу и потом поняли, что связи уже нет. Все, что мы узнавали, мы узнавали только от людей. Но точной информации не было о происходящем вокруг.
Затем мы узнали, что оказались в глубоком тылу у врага уже на оккупированных территориях: это было вблизи города Бердянск. Когда враг напал с Крымского перешейка, а с другой стороны начал заходить из Мариуполя, все пути были перекрыты.
Мы не успели пойти потому, что были на задании
Было принято решение, что мы должны эвакуироваться из нашей точки, и мы вышли в город Приморск Запорожской области. Командиры приказали, чтобы мы переоделись в гражданскую одежду и рассредоточились по городу. Так в городе мы провели неделю, каждый нашел себе занятие – помогали беженцам, находившимся в школах, в бомбоубежищах. Мы забрали с части все вещи – кровати, матрасы, палатки, буржуйки – то есть все, что нужно для жизни. Все это мы отдали мирным людям, которые тогда находились в подвалах школы, а сами сняли квартиры.
Но я не остался – отправился пешком в Бердянск из Приморска. Потому что Приморск – маленький городок и не стоило обращать на себя внимание. В то время из наших военных, которые базировались там, уже все эвакуировались с начала в Токмак, а потом в Орехов, а нам не удалось, потому что мы выполняли задачи.
Помогал военным покинуть зону оккупации и попал в плен
Я перешел в Бердянск, там моя часть связала меня со службой Специальных операций из Запорожья. У меня была такая цель – вытащить как можно больше моих ребят на нашу неоккупированную территорию.
Я начал делать, что могу – вытащил троих. Когда они пытались выйти из оккупации, двоих взяли в плен. Я оставался в Бердянске, я хотел принимать там ребят и отправлять их в безопасные места. Первая моя попытка не удалась и Сергей Шатковский и Николай Швец попали в плен. Потом началась охота на меня в Бердянске, но благодаря специалистам, с которыми я сотрудничал и они меня направляли, у меня было много адресов, где я мог прятаться и продолжать свою деятельность. Также я фотографировал полицейских-предателей, принявших сторону оккупанта, фиксировал их местонахождение и отсылал для того, чтобы в дальнейшем их смогли идентифицировать и они получили по заслугам.
В марте из Мариуполя в Бердянск приехало много беженцев, и когда я планировал выезд из Бердянска, я общался с ними, потому что думал уехать как беженец вместе с ребятами. Была семья, которой я предоставлял жилье, потому что у меня были варианты, где жить. Так я прожил там два месяца, но 26 апреля в Приморске, где остались мои собратья, зашли оккупационные войска и взяли их в плен. Я думаю, что их сдали местные полицейские предатели, это мое такое мнение. Их взяли в плен и пытками заставили выйти со мной на связь, чтобы и меня схватить. Они мне позвонили по телефону.
Я понимал, что это опасно, но они сказали, что в город вошли вражеские войска и попросили помочь выбраться в Бердянск. Я ходил пешком по берегу, потому что все дороги были в блокпостах, а я знал маршрут, по которому лучше идти. Я им все рассказал и назначил место встречи, где я их встречу и помогу более существенно.
Но даже когда я еще не дошел до этой геопозиции, меня оцепили и взяли в плен.
Плен: били током, пугали, что кастрируют
Я не знаю, кто были те, кто взял меня в плен. Меня обездвижили, одели маску на лицо, потом отвезли в неизвестное мне место, а потом я узнал, что это был городской полицейский участок. Там они пытались вытащить из меня информацию о местонахождении моего связного: они думали, что в Бердянске есть силы специальных операций, что я сотрудничаю с ними напрямую. Выпрашивали карты минирования, бункеры, количество оружия, имена местных, которые нам помогали.
Первые сутки я держался, ничего не говорил, хотя я понимал, что они взяли моих собратьев, что где-то там за стенкой кричит кто-то из моих друзей. Но я до конца пытался донести им историю, которую я придумал о том, что я студент и не в курсе происходящего.
Пытки были разные: меня связали, ноги привязали к ножкам железного стула, а руки назад в наручниках, включали провода и били током. Также применяли резиновые дубинки, натянули пакет на голову, душили. Я трижды терял сознание. В первый раз я быстро пришел в себя, а в последующие разы, когда я приходил в себя, я понимал, что у меня выбит зуб, сломан нос. Я спросил их, для чего они это делают? И они начали рассказывать заученные истории о кастрации их военных. Меня это бесило. Если это было бы правдой, то каждый второй должен быть кастрирован в них.
Однажды они стащили с меня штаны, они начали привязывать что-то к моим половым органам. Я подумал, что они от слов перейдут к делу и это стяжка, чтобы я не истек кровью. Как я обрадовался, когда понял, что это был только ток.
На вторые сутки они дали мне мой телефон, они его разблокировали. Он был чист – там не было никаких переписок, но в телеграмме есть папка, которая фиксирует все, что ты видел в телеграмме. Они мне показали мои фото в военной форме и разные доказательства того, что я точно не могу быть студентом. Мне было очень страшно. Я думал, что второй раз пытки я не выдерживаю. Телефон стал последней каплей, и я сломался.
Я рассказал им кто я такой, назвал свое имя, сказал, что я военнослужащий. Назвал имена своих товарищей, рассказал, где мы миновали. Это моя слабость. Мне очень стыдно. Потом меня пытали уже не так сильно, потому что я уже шел на связь. Они прятали лицо и пытались сделать восточный акцент, видимо, боялись, что их могут узнать в будущем.
Хуже всех себя вели бурят. Я ничего не имею против этой национальности, но вот эти вели себя как животные. Потом уже провели допрос нормально, без побоев, что-то записывали, без оскорблений ко мне. Однажды только дубинкой ударил, чтобы я понимал его власть надо мной.
Жизнь в тюрьме
Затем меня транспортировали в 77-ю колонию города Бердянск, в Запорожской области. В которой я провел 4,5 месяца в карцере. Какое было отношение? Все, кто нас охранял, очень боялись нас. Они старались не разговаривать с нами, даже не рассматривать. Мы могли никого не видеть сутки, две, три. А когда кто-то приходил, это было очень быстро и с испуганными лицами.
Они повторяли исследование истории, что мы бандеровцы, что мы делаем «живые бутерброды». Как я понял, это когда на один этаж загоняют гражданских, на втором военные, а на третьем снова гражданские. Рассказывали одни и те же ужасы о половых органах.
Что я хочу посоветовать людям, попадающим в плен? Не забывайте, где вы и что они враги. Вы всегда должны быть в обороне, никого не слушайте и не с кем не разговаривайте. Это помогло мне сохранить свои принципы. Были люди, которые ломались – пока я там был, многое слышал. Ничего не мог видеть, потому что был за железной дверью, но слышал многое. Я слышал, как насиловали женщину-военнослужащего. Это длилось где-то трое суток. Потом ее уже не было слышно и я не знаю, что с ней. Я его никогда не видел, но надеюсь, что сейчас с ней все хорошо, насколько это может быть после такого.
Иногда меня в камеру забрасывали новоприбывших. Мы сидели в восьми, причем камера была рассчитана на три человека. К нам приводили людей в ужасном состоянии: я впервые увидел человека, у которого вмятина во лбу. Того мужчину еще долго пытали. Я запомнил всех палачей. Там их было трое, выполнявших эти задачи. Один из них я даже могу узнать без маски.
Четыре с половиной месяца там я думал о семье, о любимой – о себе уже не думал. Я думал не о том, что я буду чувствовать, когда окажусь дома, а о том, что будут чувствовать мои близкие. Еще я думал, что они будут чувствовать, когда меня не станет. Я не был готов к тому, чтобы они это пережили.
Расстрел: в этот момент я себя похоронил
Однажды нас выводили на расстрел. Нас всех обманывали, у всех маски на лицах, и по одному заводили в комнату. Были слышны выстрелы. Я стоял предпоследний и с каждым выстрелом я чувствовал, что у меня людей становится меньше.
Когда меня завели, они под ноги бросили гранату. Это повторялось несколько раз, но я уже понял, что они делают это ради развлечения. Новенькие боялись. Но когда впервые нас вывели на расстрел, я уже умер в мыслях. Это как прививка – и потом я уже не боялся умереть.
Говорили, что везут на обмен, а привезли в Крым
В сентябре произошло событие, которого я так ожидал. Нам связали глаза, руки, бросили в КамАЗ и сказали, что мы едем на обмен. Но в кузове было много емкостей с горючим, я понял это по запаху и понял, что нас везут не на обмен. Я поближе к бочкам прислонился, чтобы если все, то скорее умереть. Лишь после настоящего обмена я понял, что это для того, чтобы если произойдет взрыв, чтобы не нашли остатков и тех, кого везут, и тех, кто везет. То есть у них такое отношение и к нашим, и к русским.
Нас привезли в Севастополь, выгрузили. Там к нам военнослужащие относились хорошо. Да, они решисты, но вели себя как военные. Там нас более-менее привели в сознание, хорошо кормили, у нас была свобода в общении друг с другом. Потому что эти четыре месяца в Бердянске… Страшнее слышать, как кого-то пытают, или ждать, что к тебе придут пытать, была только полная изоляция и полный вакуум информации о том, что происходит вокруг, с моей страной, с моей семьей.
Там нам говорили, что Одессу уже взяли, Киев тоже взяли, осталось только Запад Украины. Какие могли быть мнения после этого? Только самые плохие. В Севастополе был телевизор – да, это были российские СМИ, но если их просматривать через призму здоровой критики, в общих деталях, то, что нужно было узнавать, мы узнавали, общались друг с другом. С нами работала полиция, были какие-то протоколы. Физически их не заставляли подписывать, но говорили, что если этого не сделать, нас не обменяют. Читать их не разрешали, но я видел испорченную анкету, и там было написано, что военнопленные свидетели геноцида донецкого и луганского народов. Как будто мы – свидетели преступлений украинских военных. По-видимому, они это делают на случай, когда дело дойдет до международных судей.
После того как мы приехали, через три дня забрали 50 человек. Мы думали, что они уехали на обмен. Потому что по российским новостям показали, как удалось вернуть российских пленных, и там как раз было 50 российских фашистов. Мы очень обрадовались, что скоро поедем домой. Но через 4 дня из наших, которых вывезли, вернули 6 со сломанными ногами, руками, у одного парня был сломан таз, он не мог ходить в туалет, он не мог ничего. От них узнали, что наших ребят увезли в Таганрог, узнали, как их принимали. Российские спецназовцы беспощадно избивали их.
В Севастополе я пробыл месяц, и пришло известие, что будет обмен. Я уже в это не верил и думал, что меня отвезут в Таганрог. Мы даже об этом шутили, потому что без юмора там как-то. Любопытно, в каждой машине у них ездит стиральная машинка, я думал, что это неправда, что пропаганда существует и с нашей стороны тоже. О том, что русские солдаты воруют унитазы и все такое. Унитазы не видел, а вот стиральные машинки видел три раза.
Я до последнего не верил, что будет обмен, пока не увидел представителя с нашей стороны. Это чувство не передать словами. Это вроде бы, если из вашего тела все вытряхнули, а потом вернули бы обратно.
Потом нас доставили в Полтаву на реабилитацию. И второй раз я почувствовал, что вернулся из плена, когда приехал домой. Скоро вернусь на службу, хочу сменить профессию. По специальности я командир понтонно-мостового отдела, но я хочу делать что-то, что сейчас по моему мнению будет более полезным.
Я не видел международных наблюдателей
За все это время я не видел представителей Красного Креста. Я видел брошюры о том, как с нами должны обращаться, но это единственный след этой организации, которую я видел за все время.