пасха в старину

С нарастающим количеством страниц — лет своей удивительной книги под названием «Жизнь», человек всё чаще листает её назад, возвращаясь к первым главам своего бытия. Почему так? Вероятно, от того, что лишь память о давних годах греет душу, казалось бы, незаурядными событиями. Она, память, неохотно хранит подробности, казалось бы, значительных дат и потрясений, но отчего-то охотно и цепко держит ушедшие дни, исполненные простым и ясным смыслом. И мы невольно повторяем вслед за великим Иваном Тургеневым: «Далёкие годы, счастливые дни! Как вешние воды промчались они»…

 Великдень!

— Вовочка! Вовочка, вставай! Ти підеш з бабусею, чи спатимеш?

— Не-не, пойду…

Я раскрываю глаза: надо мною склонилось бесконечно любимое, доброе, морщинистое лицо бабушки. Её выцветшие от лет глаза смеются. Она уже наглухо повязалась  платком. В комнате жёлтым «глазом» горит лампочка. Накануне бабушка пообещала взять меня на Всенощную, что предваряет Пасху или как у нас в Аккермане говорят – Паску.

На улице темно и холодно. Во дворе церкви людно. Тут расположились люди, кто на скамейках, кто прямо на траве, с пасхальными дарами, которые надо освятить. За одну руку бабушка держит меня, в другой – узелок с паской (куличом), пасхальными яйцами — крашанками, домашней колбаской и сдобой. Между собравшимися то и дело шныряют другие люди – с сонными глазами, раздражённые, с красными повязками на рукавах. Это партийные активисты. Их задача – выявлять в церкви своих верующих однопартийцев. Тогда, в шестидесятые годы, с этим было строго. Какой-то дядька придирчиво шипит на бабушку: «И-и-и, старая, а малого зачем сюда тащишь?». Бабушка крепче сжимает мою руку и сердито возражает: «Та йди вже, брей, звідси! Поналазили…».

В храме не протолкнуться. Пасха была ранней, все в верхней одежде. Мне всего пять лет, я где-то внизу от этих великанов.  От зипунов, пальто, курток остро пахнет овчиной, луком и папиросным табаком. Где-то там, в центре, у амвона, правит службу батюшка. До меня доносится его малопонятный, торопливый тенор на старославянском языке и запах ладана, церковных трав. После все неожиданно подаются назад. У входа выстраивается колонна для Крестного хода вокруг храма.

Помню, как потом я, ошеломлённый столпотворением, запахами и недосыпом, вдруг вздрагиваю от резких брызг холодной воды – это батюшка уже крестит мирян и их дары святой водой. Бородатый, с узелком волос на затылке священник радостно кричит: «Христос Воскресе!» — и орошает щедрым взмахом кисти святою водой пришедших. «Воистину  Воскресе!» — истово отвечают ему православные. Испуг, восторг и радость…

Потом помню большой стол, щедро заставленный всякой снедью и много взрослых – это родственники. Все собрались разговляться.  Мы с каким-то мальчиком бьём пасхальные яйца — крашанка об крашанку. Все смеются. Взрослым в стаканы разливается  розовое, домашнее вино. Мужчины утирают усы и бережно берут стаканы: «Хритос Воскресе!».

Дед

Ветер памяти снова листает мою Книгу… Вот мне лет двенадцать. Уже вечер. Гости разошлись. Сегодня пасхальный день. Мама и бабушка гремят посудой на кухне. Мы с дедом сидим на высокой ступеньке крылечка. Дед слегка выпивший, а, значит, что-то расскажет, если повезёт. В обычные дни он суров и тяжёл на руку.

— Деда, — осторожно начинаю я, — а как раньше Паску праздновали?

— В Аккермане? – вскидывает седую, косматую бровь он. – У нас  было весело. Даже чересчур.

Он с минуту молчит, посасывая мундштук папиросы, кашляет, матерится и тут же крестит рот.

— Кхе… Помню… Мне тогда было лет так девятнадцать-двадцать, я работал помощником кузнеца — на подковке. А друг у меня был попович, ну, сын попа от Николаевской церкви. Тоже такой здоровый бугай, и выпить-закусить — не дурак. И вот, как сегодня, в первый день Пасхи, его тятьку-попа срочно вызвали куда-то. Не помню, зачем. Тот оставил вместо себя на службу помощника – молодого иерея.

Поповича звали Колей. Коля позвал меня, мол, приходи, посидим, отпразднуем. Пришёл. Паска поздняя была, тёплая. Сели под вишней в глубине двора его дома. Вишня огромная и вся в цвету. Тут же, на столе, брынза, колбаса, рыба с засола и целый кабанчик зажаренный.

— Кабан…чик? – переспрашиваю я, представив всю эту красоту.

— Ну, да, – утвердительно кивает дед. — Такэ здоровэ порося… В общем, кабанчик. Кхе-кхе…  Так вот, сели мы, а под столом у поповича – двухвёдерный бочонок с крантиком (краном, значится).  Ну, и… посидели. Кхе! К утру бочонок пустым оказался. Мда…

— Вдвоём? – недоверчиво заглядываю в тёмные глаза деда.

— От, тыць-мамын грыць! – возмущается дед. — Раньше, знаешь, какой народ был крепкий, а? Дубами стояли!

— А дальше что?

— Дальше…. Тут раненько прибегает к поповичу сын кузнеца моего (я на всякий случай предупредил, где буду). Мол, выручай,  батько, выпивши, спит, а тут  городской голова приехал – рессора лопнула. Я вмиг отрезвел. Пулей примчался в кузню. Кузнец мой, Афанасий Федосеевич, держал кузню свою над лиманом, на Капказе (от автора: Капказ – так раньше называли горожане район, прилегающий к крепости). Смотрю: точно – наш  голова стоит около своей двуколки, ножкой нетерпеливо сучит. Звали его Георгий Антонович Спилиоти. Он из аккерманских греков-купцов. Важный мужик был, богатый. Зерном торговал. Целыми баржами. Царь даже наградил его какой-то золотой медалью на шею. За усердие, мол.  Да…

Получилось, что именно в этот день ему надо было отъехать на важную встречу. По дороге в городе, недалеко от кузни нашей лопнула рессора. И вот я, несмотря на выпитый бочонок, собрал себя в кулак, снял каркас, подпёр ходовую, снял рессору и перековал её. Сам не помню, как получилось с перепугу.

— Дед, а почему «с перепугу»? Побить мог?

— От ты дурной! – возмутился дед. — Побить… Тут, главное честь марки держать. Та шо ты понимаешь… Руку пожёг, но сделал. Грек осмотрел работу, заглянул поближе в мои карие глаза, всё понял, будто справку прочитал,  и со смехом покачал головою, дескать, брычка не развалится часом? Заплатил щедро и умчался. И что характерно, потом только к нам, если что, ездил.

— А дальше? – снова тереблю рукав рубахи деда.

— А что дальше!? — весело переспросил старый. – Дальше я тут же рухнул замертво. И спал, аж до следующего утра.

В канун светлого праздника Воскресения Господа нашего Иисуса Христа, желаю всем вам, дорогие земляки, Божьего благословения, смиренности, любви и надежды! Христос Воскресе!