фото голодомор

Среди международных и национальных государственных праздников, многочисленных памятных дат, а также всякого рода профессиональных и ведомственных «дней», календари народной памяти хранят маркеры событий, обращение к которым вызывает особые эмоции. Это даже не праздники «со слезами на глазах», это — годовщины глухого ужаса, кошмара, глубоко запрятанного в души, тема безысходной горечи, которую страшно в себе будить, а ещё страшнее и тяжелее вспоминать, осмысливать и говорить.

Даже память о войнах не так трагична. Героика противостояния и сопротивления в какой-то степени примиряет нас с неизбежными жертвами. Восприятие же массовой гибели людей от стихийных бедствий, эпидемий, техногенных происшествий всегда отягощено рвущим сердце сознанием беспомощности и незащищённости человека перед лицом беды.

Голод, мучительный и медленный — наверное, самое тяжкое испытание из всех вышеназванных бедствий.

Украина пережила три голодомора: 1921-1923, 1932-1933, 1946-1947 годов. Три катастрофы за неполные три десятка лет! По подсчётам киевского историка Ростислава Мартынюка, которые он обнародовал в сентябре этого года, опираясь на выводы ведущих криминалистов, юристов и демографов страны, от голода 21-23 гг. погибли 3,5 млн человек, 32-33 гг. – 10,5 млн, 46-47 гг. – 1,5 млн. Итого – 15,5 млн жителей Украины.

Нет необходимости ни абсолютизировать, ни подвергать сомнению эти данные. Как не будем здесь углубляться и в интерпретацию природных, экономических и политических причин, породивших три голодные годины. Исследователями эта тема ещё не исчерпана.

Речь в данном случае — о памяти как форме сострадания, о личном отношении каждого к тем, уже давним трагическим событиям, которые не могут быть преданы забвению.

Голодоморы как, пожалуй, никакие другие явления в истории нашей страны, долгое время не были предметом общественного обсуждения, поводом для памятных акций и публичных мероприятий. У нас охотно вспоминали революцию семнадцатого года и её участников, героев Гражданской и, по тогдашней терминологии, Великой Отечественной войны, подвиги, сражения, страдания, лишения, потери. Пели песни о «войны пожарищах, о друзьях-товарищах». Даже о репрессиях говорили. Только не о голодовках.

Удивительно, но тема голода нечасто звучала и в семейных воспоминаниях. Мои бабушка и мама, пережившие голод 32-33 годов в Кировограде, о пережитом говорили лишь иногда, урывками и почему-то всегда шёпотом. Так было и в других семьях. Может быть, поэтому так скудны наши сегодняшние знания о событиях тех лет именно в сфере частной жизни, информация о которой ушла в небытие вместе с нашими дедушками и бабушками, нашими родителями и их соседями, свидетелями и очевидцами народного горя. С возрастом я объяснил для себя молчание взрослых тем, что, с одной стороны, они щадили психику детей от жестоких подробностей, а с другой — сами боялись этих воспоминаний, пытаясь навсегда забыть, изгнать из памяти впечатления запредельной тяжести, рушившие их душевное равновесие. Из семейных преданий я лично вынес лишь один, притом вполне утешительный эпизод: зимой 47 года, после моего появления на свет в голодавшем Арцизе, отец где-то раздобыл литр молока и принёс маме в роддом. Это было почти чудом, но этим фактом долгое время ограничивались мои представления о жизни близких в тот период.

Однако эпизоды чужой жизни порою таки становились достоянием детских голов. Одна история до сих пор преследует меня, я хочу ею поделиться, потому что, когда уйду, о ней никто не расскажет.

На нашей улице жила семья с бабушкой по фамилии Ракша. Мы, дети, её имени не знали и называли именем внучки, дворовой подружки — «Раина бабушка». Это была высокая пожилая женщина с отрешённым выражением бледного, иконного лица, почти всегда одетая в чёрное. Говорила по-украински, родом была из Кубани. Там её и шестерых её детей настигла голодовка 33 года. Где в то время был глава семьи, не знаю; как она оказалась в Арцизе мне тоже не известно, — такими деталями подростки обычно не интересуются. Но однажды мама в разговоре обронила: «У Раиной бабушки из шестерых детей в голодовку выжили только двое: Вера Пантелеевна и Пётр Пантелеевич». И тихо добавила, отведя взгляд в сторону: «Перед смертью, от голода они обкусывали свои пальчики… До крови…»

Всякий раз, вспоминая эту фразу, я цепенею от ужаса. Отныне она для меня – душераздирающий символ, беспощадный знак, олицетворение страданий и зловещий образ голода. И пусть демографы спорят о количестве жертв, историки – о природе и причинах бедствия, политики — о его виновниках и причастных, а циники пусть сомневаются в самом факте Голодомора, я знаю главное: он был! Потому что осталась в памяти женщина, на глазах которой от отсутствия пищи умерли четверо её детей, и она ничем – ничем! – не могла им помочь, и не сошла с ума скорее всего потому, что была нужна двум, ещё живым.

Поблагодарим сегодня судьбу за то, что нам есть чем накормить своих близких. И, зажигая вечером свечи на подоконниках, не официально, а по личному порыву души почтим память жертв Голодомора. Эти события забвению не подлежат!