Без малого три четверти века отделяют нас от скорбных дней 1946-1947 года, когда в благодатном придунайском крае разразился смертельный голод. Засуха с неурожаем и бесчеловечное отношение государственно-партийного руководства к собственному народу привели к страданиям и гибели многих жителей нашего края. 

По свидетельствам очевидцев, в предвоенные годы до бессарабцев доходили слухи о событиях Голодомора 1932-1933 года в советской Украине, и тогда представлялось удивительным, что может голодать одна из главных «житниц Европы». Никто и представить себе не мог, что очень скоро Бессарабия сделается частью СССР и на себе испытает все тяготы варварских большевистских экспериментов…

Память о прошлых трагедиях, их вдумчивое обсуждение и переосмысление помогают обществу стать сознательнее и своевременно предупреждать «рецидивы» социального зла. О голодоморах и других преступлениях ХХ века уже немало рассказано и написано. Какие-то крупицы знаний ещё откроются нам в новых исследованиях. К счастью, живы ещё немногочисленные свидетели ушедших страшных дней – их образные рассказы позволяют детальнее рассмотреть обстоятельства далёкого прошлого.

Наш сегодняшний собеседник – Екатерина Ивановна Комарова (в девичестве Рашкова), нашла в себе душевные силы поделиться с читателями воспоминаниями о голоде 1946-1947 года. Даём ей слово.

– Мои предки приехали в Бессарабию ещё в начале 19 века из Болгарии. Прадедушка вступил в бессарабский отряд добровольцев, который участвовал в освободительной войне в Болгарии. В 1877 году он сражался на Шипке, получил за это награду. Дедушка воевал в Манчжурии в 1904 году, был награждён крестом и получил земельный надел в 5 гектаров. Жили мы в посёлке Суворово, который в советское время стал районным центром. Я хорошо помню голодные месяцы 1946-1947 года, ведь в ту пору мне было 11 лет.

По рассказам моего дедушки и прадеда, ещё в середине 1890-х на бессарабских полях случился большой недород, но с голоду тогда никто не умирал, потому что не было таких налогов, как в 40-е, и тогдашнее государство у крестьян ничего не изымало…

В 1940-м году многие с радостью встречали приход советской власти. Встречал и мой дедушка, ведь к далёкой России относились хорошо. В 1944-м году, когда эта власть вновь пришла в Бессарабию, её восприняли уже сдержанно. Почему? Потому что пережили 1940 — 1941 год.

Приведу пример. До войны на берегу озера Катлабух жила семья, владевшая орошаемыми огородами. Они выращивали на продажу помидоры, огурцы, перец и другие овощи, которые пользовались спросом у односельчан, не имевших поливной воды. Обеспечивали овощной продукцией всё наше село. И вот, с появлением советской власти, соседи в одно утро заглянули во двор этих земледельцев – а там ни души. Только куры, утки, собаки и корова по двору ходят. Ночью хозяев забрали…

Мы считались богатыми и в 1941 году тоже готовились к тому, что и нас со дня на день увезут. В то время прошёл слух, что мужчин, женщин и детей будут вывозить раздельно, поэтому, когда мы ложились спать, мама всякий раз надевала на меня два платья и клала по узелку с тёплой одеждой возле меня и брата. Ещё нам на шею вешали вшитые в ткань медальоны с именем, фамилией и местом рождения. Медальоны должны были помочь нам с братом держаться вместе и не потеряться.

«Держитесь за руки, чтоб вас не разлучили», – наставляла нас мама.

Мой отец был образованным механиком, у нашей семьи была своя маслобойка и земельный надел около 20 гектаров, поэтому советская власть записала нас в «кулаки». В колхоз «кулаков» не принимали. К тому же, один из соседей, вероятно, из зависти к чужому имуществу, состряпал донос на нашего отца, и его по ночам стали водить на допросы в КГБ. Утром он возвращался домой, целый день работал. Вечером к нам вновь приходил «ястребок» – так мы называли конвоира, и уводил отца на ночь на очередной допрос. Отец не осуждал сотрудника КГБ, который его допрашивал, – наоборот, говорил, что тот неплохой человек, просто подневольный и бесправный. Сотрудник органов тоже оправдывался перед отцом: «Ты пойми, я вынужден тебя допрашивать». В конце концов мой отец не выдержал и заболел. Он умер в 1945 году.

В 1946 — 1947 году случился неурожай – летом земля на полях была голая и чёрная – как в засуху 2020 года. На нашем небольшом поле проклюнулись всходы, и вскоре на них напал вредитель — неведомые бледно-коричневые насекомые удлинённой формы, которые высасывали сок из незрелых колосьев. Несколько недель мы с младшим братом с утра до вечера занимались тем, что таскали поверх растений канат, утяжелённый камнями, чтобы отгонять этих незваных гостей от нашего урожая. На работу мы брали с собой только воду. Кроме того, мы, дети, должны были охранять свою ниву от воров.

Самое страшное в голоде – бесконечное, неотвязное желание поесть. Все мысли о еде. «Дайте мне хлеба!», – со слезами умолял мой семилетний брат.

В те дни люди поедали траву, собак и кошек, а также сусликов, которых удавалось изловить в поле, ведь о мясе тогда могли только мечтать. Устраивали ловушки на воробьёв и потом жарили их целиком. Селян отчасти спасали их сады. Вспоминается, что самый большой урожай давали не абрикосы, а жердели, и некоторое их количество мы даже засушили на зиму. Кто-то из односельчан пытался есть горькие ядрышки из косточек жерделей, и несколько человек, отравившись, умерли.

Чего только мы тогда не попробовали! Нашей пищей стала даже белая сердцевина из стеблей подсолнечника, а особенно вкусными казались сладкие цветки акаций, которые в большом количестве распустились в тот год. Собирали кукурузные початки, высушивали, измельчали их в муку и варили. Также поедали лебеду. Её зелёные или белёсые листья клались в похлёбку и в лепёшки. Шли в дело даже плодоножки от вишен – из них заваривался «чай».

Ещё в те годы выращивалось растение, похожее на рапс. Жмых, который оставался на маслобойке после отжима масла из этого растения, был очень горьким, но и ему находилось применение. Мама вымачивала этот продукт, по нескольку раз за ночь меняя воду, потом добавлялась «мука» из перетёртого кукурузного початка и выпекался «хлеб», по виду похожий на кусок хозяйственного мыла.

В школе детям раздавали по ломтю чёрного хлеба, на который намазывалась ложка повидла. Наверное, это было очень вкусно, но, когда моим подружкам выдавали этот хлеб, я выходила из класса, потому что «внучке кулака» это кушанье не полагалось.

Люди в ту пору умирали целыми сёлами. Вспоминается, что во время голода погибло особенно много жителей села Васильевка (по-болгарски именовавшегося как «Вайсал»). Когда я в 1957 году проезжала мимо, это село по-прежнему казалось необитаемым – настолько оно было заросшим и заброшенным.

Знаете, кто погибал у нас в первую очередь? Мужчины. Женщины оказались выносливее. Многие люди от голода пухли, как произошло с нашими соседями. Вспоминается, как одна соседская семья, державшая несколько овец, в конце концов поела их – одно только мясо, ведь хлеба не было, и они также опухли. Я видела умерших, лежавших прямо на дороге. Запомнилась обычная для тех времён картина: мы с подружкой идём утром в школу и видим труп мужчины…

Голод мы пережили благодаря помощи от дедушки. Собранные на его поле колосья обмолачивали под присмотром милиционера, и зерно изымалось. Милиционеру было стыдно исполнять роль надсмотрщика, но он не мог ослушаться приказа вышестоящих. Потом мы подбирали с земли отбракованные остатки зерна и кормились ими. Несмотря на то, что из-за засухи урожая не было, дедушка был обязан платить налог, выполнять «хлебопоставку», как это тогда называлось. Выполнить требуемую норму он, конечно, не смог, и дело окончилось тем, что поздней осенью 1947 года его арестовали и судили. Дедушка умер в лагере в Арцизе в 1948 году. Маму и нас, троих детей, выгнали из родного дома.

Наш большой дом, дворовые постройки, маслобойка, сад, лошади и корова отошли государству, а нас с мамой приютили наши добрые соседи. Мы бесплатно жили в двух комнатах у них в доме.

В послевоенные годы в Суворово располагалась большая районная больница. По рассказам брата, людей, умерших в её палатах в 1946 — 1947 годах, свозили на телеге и хоронили в большой общей яме. Когда спустя годы поселковое кладбище вплотную придвинулось к тому месту и там начали копать могилы, то обнаружили множество человеческих костей. Кем были те покойники при жизни, из каких сёл они пришли, мы не знали… Сейчас там стоит небольшой памятник.

В конце 1940-х наших людей опять стали арестовывать и высылать. На новых местах они много трудились, выстроили себе дома. Когда власти разрешили им вернуться на свою землю, они возвращались и вновь отстраивали дома в родном Суворово…

Наш каменный дом, из которого нас изгнали 72 года назад, стоит по сей день. Я недавно побывала в нём, и это привело к мучительным последствиям: много ночей подряд мне в подробностях снились его комнаты – в памяти всплыли даже тогдашние ручки в дверях…

Когда-то, ещё в конце хрущёвской эпохи, нам предлагали подать в суд, чтобы вернуть наш дом, но я отказалась: к тому времени он стал родным для других людей, в том числе, для маленьких детей, и я не хотела, чтобы они испытали на себе изгнание, подобное тому, которое пережили мы в далёком 1948 году.

Нельзя забывать события тех лет, нельзя допустить повторения трагедии.