Времена потрясений обнажают человеческую натуру. Люди проявляются в смене обстоятельств, хотя сами обстоятельства не обязательно должны быть чрезвычайными. Рутинной повседневностью, мелочами быта наши нравы высвечиваются порой не менее рельефно, чем в экстраординарных ситуациях. В особо неприятных, повторяющихся случаях начинаешь впадать в обобщения, раздражённо присматриваясь к особенностям национального характера.  В самом деле, какие мы?  Нация отзывчивых, приветливых, доброжелательных, коммуникабельных людей или  огрубевшее, ожесточившееся, а то и агрессивное  «народонаселение»,  в котором чувство социальной ущербности компенсируется гонором,  готовностью по поводу и без повода взять  над ближним верх, указав ему на соответствующую жёрдочку в общественном курятнике?

Сейчас мы переживаем испытание пандемией и ограничения, ею вызванные. В том числе объявленный государством локдаун  как меру, предупреждающую распространение этой напасти. Общенациональной катастрофы, к счастью, не наблюдается, народ адаптировался, привык к маскам, лечится. Но людей всё ещё теряем, и это вносит в текущую жизнь свою долю нервозности. Часто, впрочем, неоправданной и бездумной, порождённой не столько самими обстоятельствами, сколько их восприятием.

Абонентский отдел Измаильского телекома. Или официально –  Одесского филиала публичного акционерного общества «Укртелеком». Сомневаюсь в правильном написании названия хотя бы одного из его подразделений, перепроверить сложно. Нынешняя структура тёмная, кто за что отвечает и кому подчиняется, не поймёшь.  Всё якобы замыкается на Одессу и Киев, информация, если и предоставляется, то лишь по письменным запросам и дозированно, «секретность» советская. Фамилии не оглашаются («Простите, с кем говорю?» – «Алёна». – «Конкретнее, пожалуйста». – «Фамилий не даём»).

Здесь всё ещё мнят себя режимным предприятием. Телеком никогда не страдал излишней открытостью, а тут добавился фактор коронавируса. Нам на беду, а связистам, кажется, на счастье. У сотрудниц абонентского отдела, окопавшихся на переднем крае борьбы с докучливыми клиентами, появилась возможность легально их отвадить, – самоизолироваться то есть. А что? Пандемия ведь, карантин! Дверь, ведущая из входного тамбура в служебный кабинет, изнутри запирается на ключ, остекление наглухо заклеивается листовками с извлечениями из ведомственных указаний и распоряжений, в том числе наставлений Минздрава, вывешивается список контактных телефонов и – будьте здоровы, звоните. Общаться иначе не получится. Насколько это удобно клиентам – дело десятое. Служительницы связи к двери даже не подойдут, разговаривать не станут, никаких бумаг не примут и ничего не покажут. Разговор только в телефонном режиме. Вы перейдёте на крик, чтобы за дверью вас лучше слышали, –  бесполезно. Вы официально представитесь и предложите ответно представиться, но вас по-хамски проигнорируют.  А что? Легендарный В.Г.Попазов на пенсии, одесское начальство далеко, горкома партии нет, жаловаться некому.

Такой издевательский порядок – явная доморощенная инициатива снизу, а не санитарные требования сверху. Пандемия здесь не при чём. Медики, работающие непосредственно с инфицированными больными, кассиры в торговых центрах, продавцы на рынках, водители общественного транспорта подвержены не меньшему, а большему риску заболевания. Но, спасибо им, работают. Только абонентская служба телекома оказалась на особом положении: она решила, что её организмы – самые уязвимые, при этом социально самые ценные и потому заслуживают самоизоляции прямо на рабочем месте.  Проще говоря, офисные клерки, безосновательно, но под благовидным предлогом избавившись от физического присутствия посетителей, просто облегчили себе жизнь, хотя она, эта жизнь, вовсе не заставляет надрываться. Раскроем большую «государственную тайну», которая категорически скрывается годами («Вам никто этих данных не даст!»), – журналисты по своим каналам дознались, что из прежних 20 тысяч абонентов АТС в городе осталось 4868, а в сёлах – 1691. Не бог весть какая нагрузка. И несложно предположить, что отток клиентов продолжится и дальше, если отношение к обслуживанию абонентов не изменится.

Впрочем, кое в чём наш телеком проявил милосердие. Двери абонентского отдела закрыты, однако оставлена открытой входная дверь здания, в «предбанник» всё-таки можно попасть.  В Измаильском РАГСе, «самозащищаясь», пошли дальше: столом для общения с посетителями забаррикадировали парадный вход. Люди стоят на улице, в заветную дверь по предварительной записи просачиваются по одному, по двое, встречаемые профильной сотрудницей.

Между тем позади стола –  пространство хоть танцы устраивай: обширный вестибюль, отделённый от служебных кабинетов поперечным коридором-галереей. Там этому столу-преграде – самое эргономически правильное место. Сотрудницы не носились бы с документами через всё здание, а немногочисленные посетители не «дежурили» бы в непогоду на улице.

Но тут – свои представления об уважительном отношении к согражданам. Например, большой информационный стенд стал недоступен. Правда, и в открытом для посещения вестибюле от него, похоже, проку было мало: попробуйте прочитать тексты, висящие аж под четырёхметровым потолком добротного старинного здания. То есть информация есть, но она для декора, для отчёта в Минюст, а не для людей.

Причёсывать всех под одну гребёнку, конечно, несправедливо: сотрудники разные. Большинство деловиты, корректны, доброжелательны. Но есть и такие, для кого пандемия, как война: она им – мать родна. Можно покомандовать и покуражиться над соискателями услуг.

Родители, по виду не старше тридцати, пришли зарегистрировать новорождённого. У заветного стола на входе мы оказались втроём, и я стал невольным свидетелем пикантной сцены.

– Отцовство подтверждаете? – тоном сурового следователя служительница заведения обратилась к главе семейства. Тот от неожиданности смешался:

– Ну да…

Опешил и я. У них что, приняты такие вопросы? Или это оскорбительная отсебятина? Разве непонятно, что не-отец не придёт в загс регистрировать ребёнка?

Родители между тем продолжали:

– Мы бы хотели дать сыну имя Артемий…

– Что это за имя? – перебила столоначальница. – Нет такого имени. Есть Артём.

Тут уже я, на свою голову, не выдержал:

– Зачем вы навязываете? Такое имя есть.

Я хотел привести в пример российского государственного деятеля, дипломата Артемия Петровича Волынского, женатого на двоюродной сестре Петра Первого, и добавить, что моего внука зовут не Антон, а Антоний – по той же словообразовательной модели. Но не успел.

– Я ничего не навязываю. Выйдите, – в лицо мне устремился указующий перст. – Вы превышаете санитарную норму посетителей в помещении.

– Мне, что же, под дождём ждать? У вас над входом даже навеса нет.

– Выйдите!

Произнесено это было так, что я понял: она прекратит приём, если я не удалюсь. Пришлось выйти.

Карантинные ограничения для таких чиновниц – удобная возможность подменить понятия и перевести стрелки: вы им замечания по работе, они вам с норовом – про санитарию.

В абсолютно пустом помещении билетных касс железнодорожного вокзала кассирша, защищённая стеклом кабины, в первую очередь требует: «Наденьте маску». – «Да, конечно, извините, только вошёл, не успел». После оформления билета интересуюсь, работают ли на вокзале телефоны, поскольку понадобится справка. Не работают. Оказывается, «кассирам некогда отвечать, они заняты», поэтому номера сняты совсем. Нет их и у вокзальной администрации. А если нужно что-то уточнить, следует звонить в справочную в Одессу. Который год стоит эта «проблема»?

Можно было бы умилиться трогательной заботе железнодорожников о соблюдении пассажирами карантинного режима, если бы при этом они ещё заботились о качестве пассажирского обслуживания. Где обещанная несколько лет назад реконструкция вокзальных платформ? Ведь вагоны, которые оказываются за пределами короткого перрона, пожилым людям малодоступны даже при наличии у них трёх масок. Без посторонней помощи, без риска сломать ноги невозможно подняться в вагон или спуститься на платформу. Почему это обстоятельство ответственных товарищей не волнует?

Санитарные предписания выполнять, конечно, нужно. Но желательно не забывать и о прямых профессиональных обязанностях, о должностном рвении и уважении к людям. Иначе всё превратится в имитацию работы, в фикцию.  Не случайно в обществе витает ощущение того, что страна идёт вразнос. Те, кто путает демократию с произволом, своеволием, неуправляемостью, бесконтрольностью и безнаказанностью, а также с ничем не сдерживаемым ведомственным хамством, рискуют ощутить на себе эффект бумеранга, как только окажутся за стенами своих контор. Не исключено, что им отплатят тем же.