Эта публикация продолжает ряд статей, посвящённых истории нашего края, в живое «полотно» которой вплетены личные и семейные судьбы бессарабцев. Сегодня мы представляем картину местной жизни 1930-х годов, переданную в воспоминаниях Л. П. Яневской – украинки, уроженки Киева, которая в раннем детстве вместе с семьёй переехала на север Бессарабии, в село Дубно Сорокского района незадолго до того, как наш край перешёл в состав Румынии. К слову, Яневская была близко знакома с жившей по соседству Евфросинией Керсновской, имя которой стало известно в СССР в начале 1990-х, когда в журнале «Огонёк» были опубликованы её дневники. На страницах школьных тетрадей Е. А. Керсновская описала свою ссылку из Бессарабии в Сибирь. Из черновиков родилась знаменитая книга «Сколько стоит человек» с авторскими иллюстрациями, которая была переиздана на французском, немецком и английском языках и с большим интересом воспринята читателями. Многотрудный жизненный путь этой мужественной женщины, достойно прошедшей испытание советским концлагерем, заслуживает отдельного повествования, а мы возвращаемся к рассказу Л. Яневской о буднях жителей Бессарабии межвоенного периода 1920-х — 1930-х годов. С её воспоминаниями можно подробнее ознакомиться на странице gulag.su. Надеемся, наш материал поможет читателям окунуться в атмосферу ушедшей эпохи. Не стоит, однако, упускать из виду, что большинство рассказчиков в чём-то бывают предвзяты или неточны, и получить полное представление о прошедшем периоде истории возможно лишь сопоставив свидетельства разных очевидцев.

В Дубно семья Яневских владела небольшой усадьбой, которая осталась от огромного имения площадью в 3000 гектаров. После перехода Бессарабии к Румынии здесь провели земельную реформу: у крупных помещиков отчуждалось за определённую плату всё количество земли, превышавшее сто гектаров. Яневским также оставили сто гектаров поля и усадьбу с двадцатью гектарами «неудобья» – неровной местности, больше пригодной для пастбища, чем для пашни. В их владении остался также дом с амбаром и другими надворными постройками, животноводческими помещениями, мастерскими, кухней и домами для работников. Поблизости находился большой пруд с рыбой, на берегу которого стояла мельница, которая до революции снабжала хозяйство электричеством. Имелась здесь и телефонная связь…

Мать Л. П. Яневской в 31-летнем возрасте осталась вдовой с двумя детьми. Ей пришлось приводить в порядок сад, виноградник и птичник. На поле сеялись зерновые, сажались овощи для питания хозяев и рабочих, многолетние травы. В хозяйстве держали много животных. «Коровы, лошади, овцы паслись с утра до вечера, сторожили их один-два пастуха», – вспоминает Л. Яневская. – «За все годы у нас ни разу не было пришлых воров и грабежей, хотя в домах двери запирались чисто символически, спали с открытыми окнами, иногда, в жару, прямо на дворе на сене. Весь сельскохозяйственный инвентарь – сеялки, плуги, бороны, купленный еще при отце, находился под открытым небом».

Перед домом Яневская-старшая разбила палисадник с большим количеством цветов, кустарниками малины и смородины. Со временем из плодовых деревьев, кустарников и цветников образовался небольшой парк-усадьба. После отца осталась большая библиотека из книг по сельскому хозяйству и философии. В семейной библиотеке присутствовали также произведения классиков и журналы начала XX века.

В немалом даже по нынешним меркам хозяйстве работали подёнщики, приходившие на сезонные работы из соседних сёл, и постоянные работники, нанимавшиеся ежегодно. Постоянные держали в общем стаде свою скотину, возле дома свинью или поросёнка и птицу. Члены их семей тоже работали у хозяев, если хотели. В основном это были кучеры, скотники, мастера, сторож, кухарка на рабочей кухне. Все они жили в усадьбе годами, а некоторые – десятилетиями <…>. Для рабочих повариха утром и вечером готовила пищу: мамалыгу, суп, творог или снятое молоко.
В Дубно семья жила в тёплое время года. На деньги, полученные за реквизированную землю, Яневские приобрели усадьбу с видом на реку в Сороках – живописном городке на берегу Днестра, одной из достопримечательностей которого были остатки старинной крепости. Здесь, в городской усадьбе, семейство проводило зиму. Упомянем, что уже в первой половине ХХ века бессарабцы знали блага цивилизации – например, в доме Яневских имелся туалет с унитазом. Правда, вода в Сороках была привозная. «… В городе работали 2 электростанции», – вспоминает автор, – «так называемая «земская» и «городская». Свет горел с сумерек до 12-ти или до часу ночи. Платили либо по счетчику, либо с лампочки. Электроприборов почти не было». В 1930-е годы в бессарабских домах, как и в европейских, не был редкостью радиоприёмник.

Отдельного упоминания стоит общественная жизнь довоенного бессарабского города. «В Сороках вероятно проживало тысяч 30 горожан самых разных национальностей. Приезжие чиновники и молодые учителя были в основном румынами. Коренные жители, старые чиновники и учителя были молдаване, русские и украинцы, поляки <…>, обрусевшие и обрумыненные греки, французы, немцы, армяне, итальянцы, цыгане. Очень большую часть населения составляли евреи, занимавшиеся торговлей. Немногие владели крупными магазинами, мельницами, заводиками, часть была мастеровыми – сапожниками, портными, а большинство держало несчетное количество мелких лавчонок. Еврейская община содержала больницу, синагогу, благотворительное общество, библиотеку на всех языках и среднюю школу (закрытую, также как и русская гимназия, в конце 1920-х).

Основной разговорной речью был русский язык, но к 1940-м годам стал преобладать румынский, так как он был государственным, на нем преподавалось в школах, служилось в церквях и говорилось в учреждениях. В этих местах употребление русского языка было даже запрещено, особенно в школах. Молодое поколение из русских семей <…> дома говорило по-русски, но училось по-румынски. Оба языка были как родные».

Кроме «присутственных мест уездного значения», в городе функционировали три гимназии, мужское педагогическое училище, женское профессиональное училище, две больницы, церкви, синагоги, костел и тюрьма. Одну из церквей, школу при ней, женскую гимназию и больницу когда-то построил один сорокский помещик-благотворитель. На последних двух улицах жили в основном евреи, на первых двух – чиновники; на горе и ее склонах – всякое мещанство. Чуть дальше размещалась цыганская слобода. Интеллигенцию составляли врачи, судьи, адвокаты, школьные учителя, а также чиновники административных органов, военные офицеры и священники.

«Кроме чиновников административных, служащих в государственных учреждениях, было много интеллигенции свободных профессий. Адвокаты, врачи, фармацевты – среди них было много евреев, так как в госучреждениях их принимали очень туго. Многие инженеры-евреи, как и ряд врачей, закончившие обучение за границей, не могли устроиться по специальности, занимались частными уроками или мелкой коммерцией, или женились на богатых невестах (еврейках) и открывали свое дело. Русским в конце 30-х годов тоже было туго с работой».

В городе, граничившем с СССР, стоял гарнизон, располагалась пограничная застава, полиция и жандармерия. Улицы освещались электричеством и почти на каждом перекрестке ночью дежурил постовой. «Драк и краж, особенно в чиновничьей части города, почти не было, зато через Днестр все время люди переходили границу. Из Румынии бежали юноши, не желавшие служить в румынской армии, а также подпольщики-коммунисты, которых преследовала полиция. Все они исчезли. Кроме того, через Днестр шел поток всяких «информаторов» и разведчиков. В городе были агенты румынской разведки, но и польской, английской и других стран, от них ходили на ту «сторону» информаторы. Из Советского Союза также переходили Днестр беженцы, но редко. Их сразу сажали в тюрьму, а потом отпускали на волю, потому что в основном они имели родичей в Бессарабии и доказывали свою лояльность. В дальнейшем никто их не притеснял, но таких было немного».

В сорокском доме у Яневских до середины тридцатых годов была прислуга – горничная и кухарка, жившие в отдельной комнате. Прислуге платили месячную зарплату. «Рабочий день был не ограничен. Сделал свое дело – отдыхай, пришли вечером гости к хозяевам – обслуживай. Надо пойти в город – отпросись. Никто не имел права их обижать, ругать, особенно дети. За провинности отчитывала мама, но вежливо, по-семейному. К концу 1930-х оставалась в Сороках одна работница по совместительству с большой зарплатой. Жила в городе весь год.
В Дубне прислугой были молодые девчата – молдаванки и украинки лет по 18-20 <…>. Мы, дети, с ними всегда были дружны и никогда на них не «фыркали». Так, пожалуй, было во многих домах». Детям полагались гувернантки – в доме по очереди жили прибалтийка, русская и полька.

Затем для нашей героини начались школьные годы. «В 8 лет я пошла во 2-ой класс начальной румынской 4-х классной школы, обязательной для всех и бесплатной». Школьные обычаи отличались от сегодняшних: например, при встрече с директрисой школы дети целовали ей руку.

«В каждом классе была своя учительница <…>. В классах учились девочки самых разных слоев населения без всякой социальной или национальной дискриминации. Учение было разделено по полам, как в начальных, так и в средних классах гимназий. Школьников обучали арифметике, грамматике, румынскому языку, истории, географии и Закону Божьему, который преподавал священник Давид».

При поступлении в местную гимназию нужно было сдавать вступительные экзамены. «Кто не поступал в гимназию, мог доучиться в начальной школе до 7-го класса или поступить в профессиональную женскую школу мастеров шитья, которая не имела прав гимназии, то есть права поступления в ВУЗ». Румынская гимназия состояла из 8 классов. По воспоминаниям автора, программа обучения была чёткая и неизменная, как в женских, так и в мужских гимназиях. «Первые четыре класса назывались курсом низшим, вторые – курсом высшим, между ними сдавался экзамен «капачитате» («способности»). Гимназисты изучали математику с элементами высшей математики, физику, химию, естественную историю, историю, географию, румынский язык и литературу, с третьего класса латынь, с пятого класса французский, немецкий, два года – греческий, все восемь лет – Закон Божий. По году преподавалась логика, философия и психология. В расписании школы присутствовало также рисование, музыка, физкультура, домоводство, кройка и шитье. Уроков было от четырёх до шести в день.

Учёба в гимназии оканчивалась экзаменом на «бакалавра», который принимала приезжая комиссия. Он давал право на поступление в вуз. «Этот экзамен был очень строг, в последние годы, перед войной, был фильтром по национальным и политическим критериям. Был подкупен – брали взятки – даже в последние годы. Некоторые сдавали его по девять раз, а потом был закон: если не сдал три раза, в вуз уже поступать нельзя. Оценки везде были десятибальные».

И всё же, по мнению Яневской, система образования была «очень строгая, но справедливая, по «блату» отметки не получал никто». За малейшие провинности следовало наказание – выговор, часовая отсидка после уроков, удаление из класса, снижение оценки по поведению. «Правда, уровень дисциплины был настолько высок, что особенно строгие наказания были очень редки, особенно в старших классах. Отсюда и довольно хороший уровень знаний». В классах училось по 25-30 детей. Весной сдавали выпускные классные экзамены.

Такой же порядок царил в двух мужских гимназиях – в классической гимназии «Ксенопол» и техническом училище. В первой программа была такая же, а студенты технического училища больше налегали на физику, химию, математику, черчение и другие прикладные науки. Здесь не было латыни и греческого.

«В мужских гимназиях были в основном преподаватели мужчины, в женских – женщины, кроме священника. Все учителя в гимназии имели высшее образование. В начале карьеры они назывались «заместители», потом, после сдачи экзаменов, «постоянными» и их никто не мог снять с работы. Вообще перемещения учителей были редки. Но учителя из бессарабцев, имевших часто русское образование (имеется в виду образование, полученное в дореволюционных учреждениях Российской империи. – Авт.), понемногу вытеснялись и заменялись румынами. Кроме учителей, были классные дамы, или педагоги, следившие за поведением учеников. Была обязательная форма и номер, пришитый на рукаве».

Строгие требования предъявлялись и к облику учениц. Запрещалась завивка волос, косметика, драгоценности, кроме часов. Шелковые чулки и каблуки разрешали только в последних двух классах. На волосах носили сетку. Шляпа и пальто тоже были форменные. Всё – черного цвета. Мальчикам предписывалась защитная форма. В школе «запрещалось говорить на каком-либо языке – русском, еврейском, кроме румынского. По воскресеньям ходили в гимназическую церковь <…>, где и говели, и причащались на Пасху. К нам в церковь приводили иногда мужскую гимназию <…> (то-то было интересно!). Пел хор, продавали свечки и тут же передавали записки».

Кроме того, было строго запрещено «ходить с мальчиками по улице, без формы и после сумерек, за это увольняли из школы на определенный срок». Увольняли и за другие прегрешения. «За особенно тяжелые, например, политические, выгоняли с «волчьим билетом», после чего человек учиться нигде не мог. При мне не помню такого случая. Раз в неделю водили в городское кино «Одеон», днем. В кино ходили всей гимназией, строем, с педагогом во главе. Вечером – только с родителями. Рядом с гимназией был городской парк. Гулять гимназистам там не рекомендовалось – можно было только проходить, также и по главной улице. Нередки были случаи, когда директриса брала на переменке какую-либо подозрительную ученицу и мыла под краном голову (в гимназии был водопровод), дабы установить, накрашена она или завита».

При гимназии имелось общежитие (интернат), в котором проживали иногородние ученицы. «Самые неимущие получали стипендию или их освобождали от платы за учение, так как гимназии были платные. В основном это были дети священников, сельских учителей и зажиточных крестьян <…>. Часть учениц жили на квартирах в городе. Эти квартиры находились под наблюдением и с разрешения гимназии <…>.

В двадцатые годы для мальчиков была военизированная школьная организация бойскаутов. Они маршировали, учились дисциплине, носили форму. Потом она захирела. К концу 1930-х, когда началась фашизация Румынии, в школах появилась, как часть предмета физкультуры, организация «Стража церии» (Стража страны»). Руководили ею учителя физкультуры, это была фашистская закамуфлированная организация типа немецкой. Были свои формы, значки, приветствия, марши, упражнения, но явной идеологической пропаганды еще не было. Это было во всех гимназиях, для всех учеников».

Обе сорокские гимназии никакой специальности не давали, но готовили к поступлению в вузы. Выпускники училища могли идти в университет или работать средними техниками. Две другие школы не давали права поступления в вуз, но давали специальность. Так, «нормальная школа», или «шкоала нормалэ», готовила сельских учителей начальных классов школ. А женская профессиональная школа – портних, закройщиц, рукодельниц.

«Самую «крамольную» часть населения составляли студенты. Были они из разных слоев населения и с разными мировоззрениями, зачастую совсем противоположные как по национальности, так и по происхождению. Одни были трудяги, другие – лодыри и прожигатели жизни. В них, как в калейдоскопе, отражалась жизнь всей страны. Учились они в Бухаресте, Яссах, меньше – в Клуже, Черновцах и Кишиневе – на разных факультетах. Большее число составляли мужчины – примерно две трети».

В сорокском кинотеатре показывались американские и европейские фильмы. Изредка приезжали бродячие цирки и музыканты. «В конце 1920-х — 1930-е годы приезжал хор казаков Жарова и Кострюкова и остатки эмигрировавшего Художественного русского театра. На их спектаклях и концертах все рыдали, устраивали им банкеты. Было много своих музыкантов, особенно среди евреев, окончивших (обучение. – Авт.) за границей и живших на частные уроки музыки. В домах устраивались концерты любительские – многие интеллигенты и помещики были музыкально образованы». Ещё в городе находился клуб, куда приходили играть в карты, в шахматы, бильярд, «поужинать и посудачить».

В Сороках работали две библиотеки: городская и еврейская – «последняя очень богатая, с большим набором русских книг. Там мы брали как классику, так и советских писателей (и белоэмигрантских), издававшихся за рубежом, а также зарубежных писателей. В каждом доме имелись библиотечки. Было много журналов и газет разных толков. В продаже были, в основном, румынские издания. Можно было выписать русские газеты из Франции, французские и другие заграничные издания. Литературные и специальные. Мы выписывали и покупали эти издания в большом количестве».

Л. Яневская упоминает и благотворительные общества города – православное и еврейское. Для горожан благотворители построили школу, библиотеку, больницу, общество помощи бедным.

«Кроме работы, дел и службы интеллигенция занималась игрой в карты (бридж, винт, преферанс, покер), шахматы, табле (нарды), шашки. На главной улице, по которой гулял «весь свет», была кофейня, где также играли в шахматы, шашки, нарды. Ходили друг к другу в гости очень часто, справляли именины и праздники, на которых ели, пили и спорили по культурным и политическим вопросам до хрипоты». Как отмечает автор, политическая жизнь была оживлённой, потому что Румыния была монархией с многопартийной системой. Был премьер-министр, министры, двухпалатный парламент, депутаты. На местах управляли уездом префекты и городские головы, которые менялись при перемене правительства, «что происходило весьма часто». Депутаты также имели большой вес.

«Главными партиями были либералы (консервативные демократы) и «царанисты» или крестьянская партия, то есть более левые демократы. Правее либералов были «кузисты» (правые монархисты с националистическим уклоном) и еще правее – «Железная гвардия» (фашисты), в начале и почти до войны – подпольная, которая из ничтожных групп босяков выросла до правящей партии во время Второй мировой войны. Она была аналогична немецкому и итальянскому фашизму.

Лидером либералов был Братиану, царанистов – Ю. Манию, кузистов – И. Куза, радикал-царанистов – К. Стере, «Железной гвардии» – Зеля Кодряну. Кроме этих партий, периодически образовывались и другие, более мелкие, которые существовали различное время, иногда сливались с более сильными, особенно во время выборов, дабы получить и свой кусок пирога, если побеждали на выборах. Выборные кампании были очень бурные и демагогичные, обещали рай земной, на собраниях, особенно в селах, доходило до драк. Потом все утихомиривалось до следующих выборов».

Все упомянутые партии яростно боролись с коммунистами, вспоминает Яневская. «Левее крестьянской партии была «радикально-крестьянская партия», нечто вроде крестьянских социал-демократов. Многие ее члены были одновременно подпольными коммунистами. Коммунистическая партия была подпольной и в провинциях малочисленной. Вся интеллигенция принадлежала к какой-либо из этих партий и часто переходила из одной в другую, особенно чиновники при приходе к власти одной из них. Споры были отчаянные и даже ссоры, но они не мешали ходить друг к другу в гости. Все эти споры обострились к сороковым годам, когда Румыния в общем-то шла по пути фашизма. Перед каждыми выборами были митинги и выступления, не раз кончавшиеся драками, особенно в селах. За порядком в этом случае следили жандармы. Часть избранных депутатов были порядочными людьми, но и они ставили «своих» людей на всякие должности, а некоторые, особенно либералы, были довольно продажные и при имеющейся безработице продавали должности. И, хотя все об этом знали, депутат был всегда среди «сливок» общества».  В целом все придерживались показных правил морали и поведения, подытоживает автор.

…Составить объективное представление об отшумевших событиях, нравах давно ушедших людей и целых сообществ – задача не из простых, ведь даже спустя век многие склонны к недооценке или, наоборот, к приукрашиванию прошлого. Какие уроки можно извлечь из сегодняшнего рассказа? Л. П. Яневская без прикрас описывает негативные перемены, которые назревали в политической жизни предвоенной страны, склонявшейся на сторону нацистов. В то же время упоминаются вещи, которых жители соседнего СССР в 1930-е годы вообразить себе не могли: многопартийность, рыночная экономика, культурное общество, развитая система образования, связь с другими государствами, возможность выезжать за рубеж, учиться и работать за пределами своей страны, доступность библиотек и любой литературы, традиции благотворительности, и, что немаловажно, достаток пищи. А чего стоит неповторимая архитектура тогдашних зданий, которую наши серые каменные «коробки» по сей день не превзошли! Не забудем и о том, что речь идёт о временах после Великой депрессии, которая изрядно «потрепала» аграрную Румынию и Бессарабию.

Что сказали бы тогдашние бессарабцы сегодняшним, окажись они в нашей эпохе? Возможно, они немало удивились бы тому, что многие наши библиотеки теперь заброшены и закрыты, что технические средства, о которых в 1930-х можно было мечтать, служат нам по большей части для развлечений и прожигания времени, а на место политической активности давно заступило массовое безразличие к закону и праву… Сквозь строки воспоминаний ушедших людей проступают образы самобытного, пёстрого, многонационального края, которого больше нет, ведь потери, понесённые в последующие десятилетия, не восполнились по сей день.

При составлении статьи использовались снимки и текст с сайтов gulag.su, historia.ro, observatorul.md, oldchishinau.com и др.